Untitled-6-min

ЛИТЕРАТУРНАЯ ОДЕРЖИМОСТЬ

(Классик канадской литературы Мордехай Рихлер и исследователь-преследователь Джоэл Янофски)

Выдержка из эссе ЛИТЕРАТУРНАЯ ОДЕРЖИМОСТЬ

Нажмите, чтобы прочитать

Писателем быть не только непрактично, писателем быть опасно. Ещё есть категория «бессмертный», применяемая более к творениям, чем к их создателям, и лишь отчасти к их репутациям, с которыми мы ничего поделать не можем, которые прорастают сами, то есть действительно живут. Так что бессмертие — это судьба, то есть продолжение той же жизни, но уже за гробом. Не завершённая при жизни жизнь — бессмертна, и не оттого ли наши поэты предпочитали гибель, в которой мы, по традиции, виноватим общество?

Представим себе стадии взросления человеческой особи. Ребёнок, осознающий себя, свои возможности и способности. Я есть. Я существую в мире. Я могу засмеяться, закричать. Могу кружиться по комнате, раскинув руки в обе стороны, обхватив весь мир.

А вот ребёнок, осознавший себя в мире, среди других. Это моя игрушка! Моя песочница, мой мир. Оказывается, помимо меня, есть ещё и другие. Они тоже умеют кричать и плакать, кружиться по комнате. Они тоже что-то могут. Детский нарциссизм разбивается удивлением.

Теперь представим себе стадии развития и взросления писателя. Написание букв, строк. Я что-то могу. Посмотрите на меня, я могу писать! Головокружительное осознание себя. Следом необходимо, чтобы тебя заметили, чтобы мир обратил на тебя внимание. Зачем? Может, это побег от себя или от страха смерти? Или вера в себя?

Но мир вряд ли озаботится тобой, подобных любителей букв и строчек множество. Спасение? Одержимость. Одержимость пишущего своим предназначением и материалом — одержимость, переходящая в навязчивую идею. На языке медицины подобное называют «компульсивными мыслями», «навязчивыми состояниями и идеями», «обсессией». А ещё есть иная одержимость — желание пишущего приблизиться к объекту своей одержимости. Притяжение таланта, а может, соблазн мифа, легенды; очарование и магнетизм славы, притяжение личности: присутствие одной судьбы в контексте другой.

В 2003 году в Торонто в издательстве Fitzhenry & Whiteside Limited была опубликована монография Джоэла Янофски «Мордехай и я — своего рода признательность» ( Mordecai & Me: An Appreciation of a Kind ), в которой автор рассказывает историю своих несостоявшихся отношений с Рихлером. Литературный критик, встречавшийся с сотнями литераторов и опубликовавший множество рецензий, для своей первой биографической публикации выбрал писателя, чья литературная и реальная персона продолжает вызывать споры.

Книга, получившая премию Мейвис Галлант за 2004 год (The Mavis Gallant Prize for Non-Fiction), написана по прошествии года после смерти Рихлера (Рихлер умер в 2001 году). Это рассказ о навязчивой идее, желании приблизиться к писателю, которого уже нет в живых, и о невозможности избавиться от его образа; о присутствии его в жизни автора — связи, которая разрастается по мере проникновения в детали биографии Рихлера.

В процессе создания этой литературной биографии-мемуаров автор отправляется за советами сначала к раввину, потом к психоаналитику, а напоследок к толкователю снов. Если в самом начале повествования «Мордехай и я» представляет собой некую биографическую прозу, то по мере написания книги Янофски постепенно осознаёт, что его рукопись — своего рода литературное преследование, замешанное на зависти-восхищении и движимое как непочтительностью, так и жгучим интересом.

Не обманываясь ни обожанием Рихлера читательской публикой, ни тем мифом, который писатель создал вокруг своего образа, придирчиво охраняя личную жизнь, Янофски показывает эдакого буку, не затруднявшего себя ни желанием понравиться публике, ни условностями поведения, — трагического сатирика и литературного проказника. Нигде в книге Янофски не признаётся в особой любви к Рихлеру (тепла между ними не было; особо не беспокоясь тем, какое производит впечатление, Рихлер постоянно ставил журналистов в неловкое положение, отвечая на провокационные или неудачные вопросы откровенной колкостью или тяжёлым молчанием). Дифирамбы он ему тоже не поёт. Скорее, стараясь разобраться в своём к нему отношении, создаёт автобиографическую прозу, пересказывая не только те истории, которыми окружены легенды, связанные с именем писателя, но также рассказывая о странной судьбе литературного критика, чьё настойчивое желание проникнуть в жизнь писателя превращает его в некотором роде «литературного сталкера», страдающего навязчивыми идеями.

0

9

ПРИЗРАКИ ГОВОРЯТ НА ИДИШ

(Анализ творчества лауреата Нобелевской премии Исаака Башевис-Зингера и его романа РАБ)

Выдержка из эссе ПРИЗРАКИ ГОВОРЯТ НА ИДИШ

Нажмите, чтобы прочитать

Четвертый роман Зингера «Раб» – настолько же американский роман, насколько это роман еврейский. Путешествие от себя – к себе – через себя. Если позволите, еврейский Кандид – страдание и метаморфозы. Но страдания без юмора, без насмешки над собой.

В июле 1962 года «Нью-Йорк Таймс» опубликовал статью Орвелла Прескотта, в которой он сравнивает роман Зингера «Раб» с романом Джона Буньяна «Pilgrim’s Progress» (Путешествие пилигрима), романом семнадцатого века о путешествии христианина – о его жизненном пути к спасению. Прескотт назвал роман Зингера еврейским «Путешествием пилигрима».

«Раб» – это рассказ о потере надежд, о сомнениях. Когда у человека не остается больше ничего, кроме жизни, которая конечна. Кроме веры – веры, которую так трудно сохранить – не только веру в Бога, но веру в человечество (человека), изначальное человеческое добро и добродетель. «Всевышний наказал свой избранный народ и спрятал от него Божественный лик, но Он продолжал управлять миром. Как символ завета, заключённый Им после Потопа, Он повесил в небе радугу, чтобы показать, что день и ночь, лето и зима, посев и жатва не прекратятся».

Освободившись от рабства, Яков пытается вести «обыкновенный» образ жизни, быть «как все», но мучается чувством вины перед покинутой им Вандой. Вернувшись к ней, он чувствует себя предателем, виновным в том, что не может жить праведную жизнь, следуя Закону и Талмуду.

Бывший раб, ученый муж Яков – человек страстей, способный на сильную любовь. Его одиночество в мире и среди людей оставляет ему одну из немногих возможностей – свободу чувства и свободу выбора. Но куда ведут чувства и насколько свободен человеческий выбор?

Насколько свободен человек? Насколько он свободен от своей культуры и от своего народа, от своей судьбы? Можно ли избежать своей судьбы? Где мой народ и где я? Кто враги и кто друзья? Где Бог и где я? Что такое свободная воля? Что такое несвобода? Кто такой человек – существо, устремленное к Богу, несущее в себе искру божественную или раб своих желаний, раб своей судьбы? Возможно ли убежать от себя, от своей судьбы? Где мой путь, почему именно меня отметила судьба на страдание и боль? Что такое счастье? И где оно – в любви, страсти, в желании и обретении предмета своего желания? В единении с природой, в ежедневности, в физическом труде? Или счастье – в душевном покое, в мудрости, в книгах, учении, в возможности разделить судьбу своего народа? Что такое покой? И есть ли спасение? Можно ли спасти человека и человеческую душу? «Я ощущаю, что сама жизнь – вся Вселенная – это огромная загадка, – говорил Зингер, – это великая тайна и мы живем в этой тайне. … И в то же время, ответ на эту загадку, возможно, не так уж хорош. Я пессимист. Я совсем не оптимист. Я верю в Бога больше, чем я верю в человечество, но, в то же время, человечество – отчасти принадлежит Богу, в человеке есть частица Бога. И таким образом, я все же верю и в человечество».

В одном из последних интервью с писателем Норман Грин напомнил ему: «Вы говорили, что если бы Вам довелось создать религию – это была бы религия протеста». На что Зингер ответил: «Мы поставлены в условия, когда нам приходится догадываться о вещах, в которых мы ничего не способны понять. Надо сказать,что большая часть нашей нравственности основана на том, что мы вынуждены поступать против своей натуры. Когда вы видите красивую женщину, природа говорит – повали ее и изнасилуй. В этом, может быть, и есть человеческая природа. Но нечто высшее говорит тебе, что если ты это сделаешь – ты разрушишь человеческое общество, разрушишь себя и своих детей на многие поколения вперед. Поэтому, некоторым образом, мы не можем все время восхвалять Всемогущего и благодарить Его, и говорить: «Ты – благо». В нас есть чувство протеста. Для чего он создал весь этот мир, нам на страдание? Я думаю, что человек может восхищаться Богом, восхищаться Его мудростью – и в то же время протестовать против Его так называемой нейтральности. Я не думаю, что религия против этого. Великие религиозные лидеры тоже по-своему протестовали. Книга Иова – это книга протеста. Так же как и многие великие книги и откровения».

«Раб» – это отчасти и внутренний диалог со своей судьбой. О несовершенстве земной человеческой любви и страсти. О несвободе от своих желаний и стремлений. И, в конечном счете, о принятии потерь и смерти, своей собственной смертности, конечности человеческой жизни.

Когда в 2006 году в России был переиздан первый перевод на русский язык романа «Раб», газета «Известия» написала такой отзыв: «Это … одно из лучших произведений нобелевского лауреата по литературе и безусловного классика XX века. Во всех произведениях Зингера речь идет о переживании Катастрофы. Зингер изображает мир или до Холокоста или после него, задаваясь одним вопросом: почему Бог оставил человека. Единственное, что может противостоять богооставленности, – любовь. Как в этом романе (действие его происходит в Польше в XVII веке), рассказывающем о любви талмудиста Якова и польской девушки Ванды, оставившей католическую веру и ставшей Саррой». Ниже стояло: «вне жанров».

Любимец американской интеллектуальной элиты, житель Нью-Йорка, всегда готовый к очередной эмиграции, неверный муж, пылкий любовник. У него была репутация человека, с которым трудно ладить. Он отстаивал свои писательские права, ругался с переводчиками. О нем ходили сплетни, настоящие легенды. Но для него это был единственный путь! Тот, который он сам себе выбрал. Ведь человек имеет право на свободу воли. Исаак слишком хорошо знал себя, чтобы обманываться. Он знал все свои недостатки, он корил себя за грехи, за неправедность. Но не мог иначе. Он отстаивал свое право на свободу. Разве хотя бы одно это не делает его американцем?

В чем же его заслуга? Что он сделал для американской литературы? И вновь – был ли он писателем американским, иммигрантским, еврейским?

0

Untitled-2-min

ЕЗДА В НЕЗНАЕМОЕ

(Анализ творчества лауреата Русской премии Маргариты Меклиной)

Выдержка из эссе ЕЗДА В НЕЗНАЕМОЕ

Нажмите, чтобы прочитать

Если Бог — фотограф, кем является автор? Фотокамерой? Линзой фотокамеры? Плёнкой, на которой запечатлены эти образы? Мир Меклиной визуален и ощутим, он привлекает и отталкивает: плоть, секс, физические отправления.

Малая проза хороша тем, что в крайне сжатом тексте, на малом пространстве автор вынужден предоставить читателю квинтэссенцию своего художественного мастерства. Таковы условия искусства миниатюры, что подобного рода упражнения не дают художнику возможности сфальшивить — любого рода ошибки бросаются в глаза. Поэтому выживают наиболее яркие, самые искусные — такие, например, как Маргарита Меклина; и это ещё раз подтверждает её только что вышедший миниатюрный сборник «А я посреди».

В нашу сиротскую эпоху Гарри Поттера, когда каждый в той или иной степени ощущает себя лишённым если не прав, то по крайней мере голоса, сиротой в мире бесконечных связей — электронных, шоссейных, глобальных, в мире посткафкианском и постпостмодернистском, тексты Меклиной странным образом перекликаются с растущим отчуждением между лингвистической реальностью и реалиями физического мира. Прозаик из Сан-Франциско Маргарита Меклина, лауреат «Русской премии» прошлого года, рассказывает о том, какие впечатления у неё остались от церемонии награждения и литературных нравах, царящих в Москве, а также о том, каково жить русскому писателю на чужбине и каково это — писать сегодня серьёзную, без каких бы то ни было поддавков прозу.

Письменный язык стал не только средством общения, инструментом истории, искусства, культуры, хранилищем общих ценностей. Письменные тексты, создающие виртуальную реальность, приобрели пугающую мощь. Что происходит с человеком в этом мире текста — мире, где мы настолько связаны друг с другом и тем не менее отчуждены и одиноки?

Помимо редкого сочетания изысканности прозы и видения, Меклина обладает почти мальчишеским залихватским задором в сочетании с интенсивностью чувства и мысли. Её проза требует внимательного прочтения и вдумчивого соучастия в текстотворчестве. Маргарита работает с культурными и метафизическими символами. Меклина играет с языком, создаёт его. Происходит взаимопроникновение всего литературного, художественного, языкового запаса автора. Маргарита Меклина — активный создатель современного русского языка.

Прочтение текстов Меклиной — это путешествие на неизведанную территорию. Разглядывание, казалось бы, ординарных персонажей — таких обыденных в рамках текста, таких странных для русскоязычного читателя. Выделенных из толпы, одиноких, не знающих о своём одиночестве чудаков. Чудаков из чужого мира, в чьих словах и поступках узнаёшь нечто знакомое. Инопланетяне, но инопланетяне, умеющие страдать и любить, — как ты, как я…

Но что-то здесь не то. Эти персонажи живут по другим литературным законам. Может, дело в том, что знакомыми словами (не всегда знакомыми — Маргарита занимается словообразованием) автор описывает чуждую жизнь. Словно бы это переводная проза. Но переводчику было дано право удивляться переводимому тексту.

Хотите прочитать эссе полностью?
0

Untitled-9-min

ПОЭЗИЯ И СТРАСТЬ

(Заметки о жизни и творчестве популярного американского поэта Мартина Эспада)

Выдержка из эссе ПОЭЗИЯ И СТРАСТЬ

Нажмите, чтобы прочитать

В Америке, где откровенно не любят интеллектуалов, где любой список бестселлеров неизменно представляют детективы с кровавыми преступлениями, а телевизионный экран мерцает, сменяя один за другим сериалы о шпионаже, заговорах и массовых трагедиях, увидеть на сцене Мартина Эспаду, читающего свои стихи – настоящее откровение. Сказать, что он один из самых приглашаемых и популярных поэтов, востребованных на публичных мероприятиях – это ничего не сказать. Ученики Эспады, его зрительская аудитория пользуются запредельными эпитетами и интонациями, обозначаемыми исключительно восклицательными знаками. Всё это напоминает наши стадионы, на которых выступали Евтушенко и Вознесенский.

Эспада – перформер. Истинный. Страстный. Большой человек. Большой в прямом и переносном смысле слова.

В стране, где у каждой этнической группы должен быть голос, Эспада, пожалуй, наболее известный поэт, представляющий латинос – в частности, пуэрториканцев, рабочий класс. Эспада читает свои стихи всем голосом, всем телом, всем сердцем, со всей страстью, которую способен уместить зал. Кажется, что слова, подобно электрическому току, пронизывают его крупное тело, поднимаясь до самого козырька неизменного картуза, прикрывающего тёмные волосы; борода, пронизанная сединой, защищает лицо – от чего: от мира, от боли? Во время чтения у него работают руки, ноги, тело пытается выплеснуть эмоции и страсть навстречу застывшему зрительскому узнаванию – в стране, где с эмоциями справляются жёстко, где сдержанность в общении и осторожность в откровенности есть правила ежедневной игры, подобная страстность есть признание права на основные человеческие чувства и эмоции. Честная игра, не нуждающаяся в сублимации.

Хотите прочитать эссе полностью?
0
0